обратная связькарта сайта
TVMUSEUM.RU - logo






ТЕЛЕВИЗИОННЫЕ ПАРАДОКСЫ


Так Семен Фрейлих назвал свою книгу, которая выходит в издательстве «Киноцентр». Сквозная мысль книги – эстетические границы кино и телевидения в жизни современного человека. Автор книги «Теория кино» и «Болшевские рассказы продемонстрировал умение вести разговор об искусстве в занимательной форме.

Представляя читателям несколько фрагментов «Телевизионных парадоксов», редакция поздравляет нашего давнего автора, доктора искусствоведения, профессора, заслуженного деятеля искусств РФ Семена Израилевича Фрейлиха с 75-летием со дня рождения и 50-летием творческой деятельности.


ПОСВЯЩЕНИЕ

Нередко законы познаются через случай. Через случай я вдруг ощутил значение телевидения. Моя сестра Евгения, которой, увы, уже нет, перенеся операцию на сердце, была прикована к дому. Казалось, она осуждена на одиночество. Однако существуют телефон, книги, радио, главной же ее связью с жизнью стало телевидение.

Слышимая и одновременно видимая жизнь сохранилась для нее благодаря ТВ – и не только в масштабах дома, улицы, города, страны – в масштабе мира.

В данном случае с ней случилось то, что произошло с Владимиром Саппаком. Он написал книгу о своем единственном собеседнике – телевидении. Книга называется «Телевидение и мы», она стала основополагающей в литературе о ТВ. Воздавая должное талантливому исследователю, я для себя ставил рядом с ним человека, простого зрителя, для которого телевидение также стало второй жизнью, и сколько бы я ни писал, ни думал о нем, я никогда не забываю о той спасительной роли, которую сыграло оно в судьбе моей сестры.

Разве по одному человеку нельзя изучать человечество?


ЗНАЧЕНИЕ ПОДРОБНОСТЕЙ

Вчера видел два произведения двух разных искусств об одном и том же событии, с одним и тем же сюжетом, с одними и теми же действующими лицами. Произведение называлось «Возвращение космонавтов». Сначала возвращение это изобразило нам телевидение. Через несколько часов показали нам это на киноэкране (тоже посредством телевидения). И это для нашего восприятия были два разных произведения.

Одно – телекартина.

Другое – кинокартина.

Обе документальны. Ни капли вымысла. В той и другой, так сказать, «все как было».

Но и различие существенно.

В телеизображении этого события все не только как было, но и как могло бы произойти, если бы…

Прямая передача по телевидению волнует больше, чем потом изображение на экране.

В телевидении настоящее и «потом» – одновременно.

В кино каждая сцена изображена в момент, когда действие уже закончено и потому исход предопределен.

В теле- изображение того или иного момента мы получаем до завершения общего действия. Поэтому изображение происходящего действует на нас как само присутствие на этом самом действии. Эффект присутствия – вот корень увлекательности изображения на ТВ.

Разумеется, и в кино посредством панорамирования достигается эффект присутствия, этим приемом вас втягивают в действие.

Экран телевизора нас не втягивает в смысле пространственном, тут есть своя рампа, присутствие здесь скорее психологическое, а следовательно, более впечатляющее.

Что же мы видим на телеэкране и чего лишаемся на киноэкране?

На ТВ: как происходило, как разворачивалось действие, как могло все произойти.

Ждали вместе с встречающими самолет, он уже снижался.

Ожидание удачной посадки – волнительно.

Потом мы видим, как садится самолет. Сел. Как не совпала дверца с подъехавшим к самолету трапом. Как сзади из-под самолета какой-то мужчина указывает трапу сдвинуться влево, чтобы совпасть с дверцей. Наконец, трап подъехал, подогнался точно, и ковровая дорожка на нем стала продолжением ковровой дорожки на земле, ведущей на трибуну.

Сейчас откроется дверь. Ожидание этого драматично, оно обостряется этими непредвиденными подробностями, будто сочиненными ловким драматургом – жизнью.

И вот вышла она, Валя Терешкова. Да, как и ожидали. Не в форме, а в платье.

Затем он, Валерий Быковский.

Пошли рядом к трибуне.

Доклад Хрущеву.

Чуть сбивается Быковский.

Забывает слова и надолго замолкает Валя.

Снова жизнь – режиссер делает эти паузы…

А потом на крыле мавзолея мы узнаем такое, что кино и не расскажет.

Рядом с Валей Гагарин. Хрущев гонит его, женатого человека, и тащит к ней за руку Николаева.

Сзади первого ряда погуливает Ворошилов, достает, видимо, на столике что-то, ест, угощает Валерия. Тот ест. Комедия и только. И мы теперь видим: невиданный герой Быковский несет в себе черты комедийности. В самом своем характере. Поступках. Движении. Манере двигаться. Обнимает – падает фуражка. В другой раз – чтобы не упала – неуклюже схватывает ее.

На экране все это исчезло: шероховатости с подгонкой трапа к самолету; пауза в докладе Терешковой; комедийные штрихи Быковского.

Монтаж изъял ненужное, сгладил и… правильно сделал.

Потому что в картине это было бы уже не прелестной неряшливостью жизни, а неряшливостью автора, создателя картины.

Здесь произошел дальнейший отбор в пределах уже другого искусства.

Теперь остается прочитать об этом же в газете, то есть, в литературе, и сравнить эту третью стадию обработки материала с первыми двумя…

23 июня 1963


ХЛЕБА И ЗРЕЛИЩ

Писать каждый вечер…

Сегодня смотрел первенство мира по гимнастике. Только телевидение могло передать это в момент происшествия, выполняя лучшим образом не только задачи информации, но и задачи искусства. Мы узнали не только, что делали участники соревнования, но и какие это люди.

Схватка гладиаторов или коррида были зрелищами столько же необходимыми, как хлеб («хлеба и зрелищ!»).

Думаю, то, что видели сегодня по ТВ, – драматичнее, ибо это было напряженное зрелище с непредвиденной развязкой. Момент непредвиденности был и там, в римском Колизее, и на испанской арене, но и то и другое все-таки больше походило на убийство (Пикассо назвал корриду «балетом мясников»). Здесь сражались два живых существа в поединке честном, бескомпромиссном. Сражались не просто чехословацкая спортсменка (Чеславская) и советская (Кучинская). Одна в зените славы, может быть, даже на излете ее – Чеславская. Другая начинающая, неопытная – Кучинская.

Чеславская сдержанна, скрытна, Кучинская незащищенна.

Два характера.

Опытная подошла к снаряду, изготовилась, во взгляде – непреклонность, агрессия. Волчица.

Дебютантка непосредственна, перед броском, словно ожидая опасность, сосредоточилась. Лань.

Чеславская берет за упражнение золото, обходя Кучинскую на две сотых. Значит, не закатилась еще слава мастера, а стало быть, не пришел час ее юной соперницы. Но едва выдал такую информацию мозг – наш индивидуальный компьютер, происходит ошеломляющий перепад: опытная уступает молодой во всех остальных элементах многоборья – брусья, бревно, вольные упражнения на ковре.

И уж задумываешься о Чеславской. Не такую ли судьбу так пронзительно показала в своей картине Вера Хитилова, где гимнастку, олимпийскую чемпионку играла сама спортсменка (Ева Босакова). Это картина о двух женщинах: одна отдается семье, другая – спорту, и обе не находят счастья. Фильм называется «О чем-то другом», мы его не приняли, как многое другое, а председатель Госкино не нашел ничего лучшего, как предложить такой разумный, с его точки зрения, компромисс – купить полкартины, где выступает знаменитая спортсменка, и прокатывать это как спортивный фильм.

Не успели по радио завершить фразу о победительнице, как юная спортсменка вьюнком бросается на верхнюю ступеньку почета (словно ее место мог захватить кто-то другой) и вот уже стоит, потрясенная, перед объективами и блицами корреспондентов, улыбка до ушей, глаза зыркают по сторонам, она не умеет еще держаться, умея лишь быть такой, какая она есть, поглощенная победой, завоеванной на наших глазах и только что.

Так почему же это искусство, а не просто информация?

А потому, что оператор и режиссер передачи не просто снимали происходящее. Да, актеры были прекрасные, но спектакль создавали они. Это они уходили с общего плана, выхватывая портреты, когда это требовалось, ритмом повествования, это они творили звукозрительный монтаж – объявляют победоносный результат Кучинской, а они показывают портрет печальной Чеславской, сколько за всем этим мыслей и движений души…

25 сентября 1966


ПОРТРЕТ ПИАНИСТА

Выступление на ТВ по бумажке – порок. Человек сначала где-то пишет, потом читает это перед нами. Тут приходят и худшие мысли – ему кто-то писал, а он только читает. В любом случае нет ощущения первичности текста, стало быть, нет контакта именно с этим человеком.

Примеров здесь сколько угодно.

Но нет правил без исключения. Например: передача о выставке портретов из личного фонда пианиста Святослава Рихтера.

Сначала мы слушаем пианиста – он играет Бетховена.

Потом о нем рассказывает Андроников. Уже постаревший и больной – правая рука лежит неподвижно, только чуть пульсирует, вздрагивая, указательный палец. Жест – только левой. И читает текст. Андроников – мастер устного рассказа – читает текст по бумаге. Нерадостное чувство это вызвало. Сходное ощущение возникло, помнится, когда стали выходить его книги. Устные рассказы, будучи напечатанными, становились неандрониковскими, печатный текст отчуждал нас от великого импровизатора и пародиста. Вторую жизнь Андроникову дало телевидение, поскольку оно зиждется на сиюминутном контакте артиста со зрителем. А чтение по бумаге в передаче о Рихтере? Оно, это чтение, ничего не портило, поскольку со всей очевидностью это был личностный текст. Можно читать свой личностный, и это будет сокровеннее тех случаев, когда чужой текст выучивается и читается наизусть как свой. Снова проблема первичности и вторичности здесь диалектична. В этой же программе Дмитрий Николаевич Журавлев тоже читал тексты, это были тексты самого Рихтера, иногда Журавлев был в кадре, иногда голос его звучал за кадром, в кадре же мы видели экспонированные портреты, среди них были и два изображения пианиста. В пространстве зала музыкой, словом, живописью как бы из будущего создавался образ пианиста, над которым не властно время.

8 февраля1979


ИЛЛЮСТРАЦИЯ

Утром в 10.40 по третьей программе ТВ передавали для школьников 4-го класса урок истории. Внук Миша болеет, в школу не ходит, и вот как раз школа пришла на дом. Урок об Александре Невском. Иллюстрация к уроку – эпизод разгрома тевтонских рыцарей на Чудском озере из фильма Эйзенштейна.

Школьный урок благодаря такой иллюстрации запомнится навсегда. Гениальный эпизод в лекции воспринимается как документ времени – социальный и психологический, хотя картина не под хронику сделана, как, скажем, «Октябрь» – уже было кино, и здесь можно было стилизовать под хронику, да так точно, что сцены из «Октября» потом как документ цитируются в игровых картинах – и в «Ленине в Октябре», и в «Сибириаде». Только С. Бондарчук наново снимает штурм Зимнего, но, как сказал мне В. Юсов, они все время пересматривают картины Эйзенштейна – как учебники читают, как пособие по истории.

Стиль «Александра Невского» питают былины и летопись. Буслай (Охлопков) взят из былины, Гаврила (Абрикосов) – из летописи.

Кино подкрепило телевизионный урок, сделало его запоминающимся. Игровое кино, построенное на воображении, иллюстрирует фактологическую лекцию о действительно происшедшем когда-то событии.

Заметим, что когда Эйзенштейну предложили на спор две темы – Невского или ближе к нам жившего Донского, он выбрал Невского, о котором меньше известно, значит, фантазия может работать свободнее. Фильм стал материализованной фантазией, она помогла учителю рассказывать факты.

Кончился эпизод, лекция продолжалась, но теперь Миша разочарованно вздохнул: «Эх, лучше бы полностью фильм показали…».

18 января 1981

P.S. Медленное производство книги может принести и пользу. Именно так в данном случае и произошло: 4 октября из пушек был расстрелян Белый дом, в котором засел мятежный парламент. Успеваю себя поправить: телевизор в данном случае не предвосхитил трагедии, но, констатируя происходящее, сделал то, что сделать мог только он. Мы воочию видели, как вздрагивало здание и как быстро белое превращалось в черное, видели, как потом в наручниках вывели экс-вице-президента Руцкого и его сподвижников (наручники, может быть, дорисовало мое потрясенное воображение).

А 27 февраля состоялся второй акт этой драмы: у ворот Лефортовской тюрьмы встречали Руцкого, успевшего обрасти бородой. Журналисты, любящие позлословить, уже сравнивали Руцкого с непопулярным сегодня Фиделем Кастро, но столь поверхностное сопоставление по сходству (борода!) – лишь проявление злостного желания разжечь страсти.

Третий акт драмы может стать мирной развязкой (то есть, гражданским союзом, компромиссом), а может стать завязкой новой невиданной драмы в виде гражданской войны, в ней заинтересовано не так уж много людей, но, увы, история, как заметил Гегель, развивается через свои худшие стороны, стало быть, лучшие люди не всегда определяют ход событий.

Телевидение участвует в этом процессе, прежде всего, тем, что способно разглядеть, кто из них худший, а кто лучший.

4 октября 1993 – 27 февраля 1994

«Культура»
18 февраля 1995 г.



 
 
ИПК - Институт повышения квалификации работников ТВ и РВ Высшая Школа Телевидения МГУ им. М. В. Ломоносова Вестник медиаобразования Юнеско МПТР Фонд Сороса Rambler's Top100
О проектеО Творческом Центре ЮНЕСКОКонтактыКарта сайта

© ТЦ ЮНЕСКО, 2001