обратная связькарта сайта
TVMUSEUM.RU - logo






«Советская культура»

МОИ СОБЕСЕДНИКИ

Телевидение

Я ЗНАЮ О НИХ, о моих постоянных телевизионных собеседниках, гораздо больше, чем они хотели бы. Об их вкусах и привязанностях, например, в мире искусств, хотя они и стараются быть объективными — не выдавать своих пристрастий или не придавать им общеобязательный характер. Вижу, когда они говорят убежденно и когда чуть кривят душой, чтобы, не дай бог, никого не обидеть, оставаться в границах вежливости. А то бывает, чувствую: все вроде бы как надо, а вот меня не видит мой собеседник, я для него не существую, может, я и есть, но где-то за тридевять земель, где-то там,.. И мне становится не по себе.

Что ж таить, люблю искренних, убежденных, сведущих, тех, кто не рисуется и не красуется, говорит со мной на равных, хотя о чем-то знает больше меня. Очень приятно, когда собеседник видит во мне человека заинтересованного и толкует о своем, понимая, что это нужно и мне, и ему. Мне — потому что я должен узнать, почувствовать, приобщиться к тому, что было мне неведомо. Ему — потому что он очень хочет, чтобы я согласился с ним, стал на его сторону.

ИМЕННО ТАК беседует со мной музыковед Светлана Виноградова. Рассказывает об оперном искусстве. Мне, пожилому человеку, который почему-то не успел полюбить оперу и понять всю ее прелесть. Мне, молодому, который считает оперу ох каким устаревшим видом искусства и думает, что по нашим временам хороши кино и твист. Она говорит волнуясь, боясь, что я не пойму, и уверенная в том, что докажет, одолеет мое сопротивление. Для нее я не только живой собеседник, но и упрямый спорщик, уломать которого не так-то просто. Нужны доводы, веские подтверждения. И она приводит их, — много, щедро, заметно торопясь, чтобы самой-то успеть сказать все, что нужно, а мне не успеть отвлечься. Но даже торопясь, она говорит складно, свободно, и я вижу, что запас слов и знаний у нее велик. Но еще больше — страстная убежденность и такая же страстная потребность втолковать мне, неподатливому.

Она просит и требует, чтобы я прислушался вот к этому музыкальному обороту, вот к этой напевной мелодии, к этой буре страстей, которые нашли свое выражение в сложном строе звуков. Она садится за рояль и цитирует нужный нам с ней отрывок, несколько тактов, но не прекращая при этом нашей крепко завязанной беседы. Иногда мне кажется, что она вот-вот не удержится, сама запоет, так ей хочется, чтобы я проникся теми чувствами, которые она сама испытывает как знаток и поклонница оперного искусства. Во всяком случае, отрывки, показанные ею, я через несколько минут слышу в исполняемой опере как-то особенно ясно, осмысленно.

Светлана Виноградова говорит перед началом оперного спектакля, в антрактах. А когда приглашает посмотреть и послушать очередной акт оперы, мне кажется, она не отходит от телевизионного экрана, чтобы отдохнуть и в сторонке приготовиться к продолжению беседы. Нет, сидит, смотрит, слушает со мною, иногда вроде бы поворачивается ко мне, поглядывает: дошло до меня, проняло? Я ее вижу, и, мне кажется, она меня видит...

Помнится, перед последней картиной «Хованщины» она сказала, что было бы справедливо поблагодарить труппу, хор, режиссера, дирижера и оркестр Свердловского оперного театра за отличное толкование и исполнение... Это она делает не каждый раз. А тут надо было! Действительно, в спектакле Свердловского театра я впервые увидел молодую и сильную Марфу. Эту очень трудную партию обычно поручают певицам опытным, но, увы, именно поэтому не очень-то молодым. И к условности оперного жанра прибавляется еще и условность возраста. По-новому я взглянул и на Хованского. Он не был грузным стариком (таких Хованских я видел много раз), а мужчиной в силе, крепким, стройным. Раньше, бывало, я недоумевал: кому помеха этот 6ёздельный и обрюзглый боярин, зачем убивать его? Теперь я увидел: воевода Хованский - .грозный и опасный противник... Хороши были в свердловском спектакле народные сцены: хор не только пел, но и действовал.

Словом, Светлана Виноградова в тот вечер рассказала много интересного о «Хованщине» и Мусоргском, а театр показал высокий образец оперного спектакля.

Но случается, говорит она об иной опере так же горячо и толково, а сценическое воплощение оказывается не таким, как хотелось бы ей и представлялось мне по ее словам. Но тут уж не наша с ней вина.

ДРУГОЙ МОЙ постоянный собеседник — Владимир Шнейдеров. Он ведет телевизионные кинопутешествия по нашей стране и по всему миру. Удивительно спокоен всегда, сдержан, немногоречив. Не хвастает тем, что кино дает ему возможность перенести меня с Камчатки в Центральную Африку, оттуда — на острова Океании. Говорит коротко и только по делу. Знакомит меня с интересными людьми: географами, кинооператорами, журналистами, геологами, но с такими, кто исходил, исколесил мир. Просит их сказать несколько слов (именно несколько слов!) вдобавок к тому, что покажет или уже показал. Он председатель клуба кинопутешественников, а не бессменный докладчик. Его дело — вести заседание клуба, следить за порядком и регламентом. Он сознательно ограничивает себя. И это очень хорошо!

Я и мои соседи называем его уважительно по имени отчеству: Владимир Адольфович. То ли мы знаем, то ли догадываемся, что он и сам неутомимый путешественник, что влюблен в дальние дороги и бесконечные странствия. И скинь с его плеч лет 20, бросил бы свой председательский пост, пошел бы пёхом, чтобы увидеть и потом показать... Именно показать, а не рассказать. Он ведь не очень-то верит в силу слов, больше — глазам, своим и моим. Он не любит фильмов, которые оснащены занудно старательным, многословным дикторским текстом... (Может быть, я приписываю ему свои мысли? Впрочем, почему-то мне кажется, они внушены им. Разве не так?).

Дороги, дороги... Владимир Адольфович—мой постоянный спутник и собеседник при пешем переходе, сосед по купе вагона или корабельной каюте. Кажется, он уже бывал в этих краях и рад, что довелось еще раз побывать, рад, что и я увижу виденное им. Не донимает меня разговорами, сидит рядом и молчит, не мешает. И мне приятно, что он рядом...

КОГДА НЕ СТАЛО у «Кинопанорамы» постоянного ведущего и сегодня вел ее один, в другой раз — еще кто-то, потерялась преемственность, передачи обрели какой-то разовый характер. Сегодняшний мой собеседник не знал, что было сказано в прошлый раз, или не хотел считаться с этим. Он был не хозяином, а гостем кинопанорамы. Он — гость, я—гость, обоим нам неудобь... Тогда я, и вместе со мной очень многие (даже не знаю, какой цифрой можно обозначить это понятие — «очень многие») вспоминали Зиновия Гердта, который был постоянным ведущим «Кинопанорамы». Даже в печати появились заметки о том, что хорошо бы вернуть Зиновия Гердта (в той же «Советской культуре»).

Что было дорого в нем мне (нам)? Совершенная свобода и непринужденность нашего собеседования. Шла она от доверительной интонации Гердта, которая настраивала нас на особый лад взаимопонимания. Очень были привлекательны его остроумие, ироничность, склонность пошутить между делом и в стремительной скороговорке не выпячивать самоценность шутки: так, к слову пришлось... Поэтому я всегда слушал его особенно внимательно, чтобы не прозевать ни слова в его скороговорке: кто знает, может статься, именно сию минуту в иронической шутке он скажет главное? Не упустить бы. Ведь показывает мне не фильмы, а только отрывки из них или только первоначальные наброски, только приоткрывает замысел будущего произведения. А иногда — ленту старую, снятую на заре кинематографии, наивную, нескладную и любопытную тем, что старина эта совсем недавняя, а отошли мы от нее здорово далеко!

Теперь «Кинопанораму» снова ведет Зиновий Гердт. Но что произошло? Почему непринужденность его обернулась, прошу прощения, развязностью? Ироничность стала самодовольной? Шутка подчеркивается жирно и подается на подносе? Почему он стал запанибрата со мной и с теми актерами и режиссерами, которых представляет мне? Это, прошу прощения, коробит меня. И я вижу: коробит тех, кого он представляет. Вижу: они мнутся, но покорно сносят, в конце концов Гердт — их товарищ и милый человек. «С нас не убудет», — думают они (так мне кажется). Но убывает моя симпатия к «Кинопанораме»

Хорошо, что Гердт вернулся на телеэкран, но надо бы ему вернуться и к самому себе, к свойственной ему естественности. Отказаться от новоявленной снисходительности ко мне, непосвященному, от любования гибкостью собственного голоса, — я и так слышу и ценю ее.

Я говорю это моему собеседнику уверенный, что все это в его силах. Он может.

ПО ДУШЕ МНЕ «Вечерние встречи» с Вячеславом Соколовым, который рассказывает о старых и новых (главным образом новых) советских песнях, о новых бытовых и праздничных танцах, знакомит меня с авторами и исполнителями. Спрашивает у них о том, что интересно и мне, сам отвечает на вопросы неуклончиво. Мне приятно, что он — не чужой в мире песни. Надо — сам запоет, даже, как говорится, с листа. Или мягко напомнит мелодию, о которой пошла речь. Словом, он на короткой ноге с песней.

Если Светлана Виноградова настаивает на своем, обязательно хочет убедить меня, обратить в свою веру (и .добивается этого с успехом!), то Вячеслав Соколов предлагает поразмыслить, признает мое право не согласиться с ним, вступить в спор. В его беседах преобладают вопросительные интонации. И, видно, это на пользу дела. Начиная очередную беседу, он перебирает ворох писем на столе. Значит, вопросы не растворились в эфире, нашли адресатов и не остались без ответа.

Соколов не выдает себя за другого, не играет роль Ведущего. Он есть он: любитель песен и певец. Я говорю об этом особо, потому что Ведущий другой музыкальной программы, Владимир Андреев, изображает непонятного мне Мажордома из непонятного «Домамажор».

Мне кажется, и сам Андреев не очень-то понимает, что за человек этот Мажордом? И человек ли? И зачем он? Какой-то поручик Киже: фигуры не имеет, характера лишен, пребывает в обстоятельствах сочинённых. Плохо сочиненных... «Мажордом — дом-мажор» — этим легоньким слоговым перевертышем исчерпывается все глубокомыслие предприятия.

Идет концерт, составленный из телевизионных кинолент, а он, Андреев, явно неловко и натянуто притворяется, будто он — чародей, маг и волшебник, по его повелению сейчас пойдет очередной номер. Подходит к какой-то двери и сообщает мне, что в комнате за этой дверью живет венгерская певица: — Слышите, она поет...

Но ни он, ни я ничего не слышим. На телеэкране — глухая дверь. Долго и томительно разглядываю хорошо отполированную доску и на доске цифру, которая ничего мне не говорит, не может говорить, не имеет никакого значения. Наконец, исчезает дверь и появляется джазовый оркестр, который только теперь начинает играть, и певица, которая ждет вступительного такта, чтобы запеть. Я не верю, что этот оркестр и эта певица находились именно за этой дверью. Понимаю, что со мной играют, и не понимаю, зачем.

Я рассказываю не о случайной и единичной накладке. В «Доме-мажор» все так. Андреев подходит к окну, смотрит в небо и сообщает, что к нам летит самолет из ГДР с новыми песнями. Он-то смотрит, а я вижу, что он ничего не видит... Что ж, обнаженная условность, нарочитая невсамделишность тоже могут быть занятными. Но беда, если эту невсамделишность . пытаются прикрыть условной достоверностью. Ей богу, ничего не выходит.

Я СКАЗАЛ не о всех моих постоянных телевизионных собеседниках, только о некоторых из них. И уж не для того, чтобы обидеть кого. Но я чувствую за собой право высказывать свое мнение совершенно откровенно. Ведь о ком разговор? О тех, кто так часто посещает мой дом, что по всем законам самого широкого гостеприимства мне дозволено обратиться к одному из них так: — Мне приятны ваши посещения. Приходите, пожалуйста, чаще!

И другому: — Мой дорогой, мы ведь знаем друг друга достаточно хорошо. Не могу делать вид, будто ваши хлопоты мне безразличны. Выслушайте меня, а там — как найдете...

С.КАРА



 
 
ИПК - Институт повышения квалификации работников ТВ и РВ Высшая Школа Телевидения МГУ им. М. В. Ломоносова Вестник медиаобразования Юнеско МПТР Фонд Сороса Rambler's Top100
О проектеО Творческом Центре ЮНЕСКОКонтактыКарта сайта

© ТЦ ЮНЕСКО, 2001